Валентина Асадова:

Валентина, в 2024 году я случайно попала на вашу выставку в галерее «Арт-Лига» и была поражена глубиной и символизмом ваших работ. Расскажите, как начался ваш путь в искусстве? Что послужило отправной точкой для создания таких мифологических, сюрреалистичных и философских образов?

В 2016 году я заканчивала институт по специальности графический дизайн и моей дипломной работой была книга, за основу которой я взяла статью К.Г. Юнга «Синхронистичность». Благодаря этой работе начались серьёзные изменения в моей жизни и творчестве. Я изучила всего Юнга, получила образование арт-терапевта, затем психологическое образование. И самое главное — разрешила своему творчеству быть странным. Я люблю всё необычное и странное, но, когда заканчивала институт, у меня было представление, что я должна рисовать как «нормальный художник». Что-то хорошо знакомое и правильное, такое как портреты, натюрморты и пейзажи. Эта установка привела к удручающему творческому кризису, победить который удалось в личной терапии.

С тех пор моё искусство опирается на глубинную психологию. Через символы и мифологические образы я исследую внутренний мир человека, его состояния и переживания.

В своём манифесте вы говорите о парадоксальной природе психики и бинарности архетипических сил. Картина «Мойры, ткущие нить судьбы» с её лабиринтом и образами Мойр — яркий пример этого. Что вас больше всего увлекает в мифологии как инструменте художественного исследования? Как вы выбираете мифы и образы для воплощения?

Я не ищу сюжеты для работ намеренно, скорее я достаточно открыта, чтобы подмечать определённые состояния и образы, которые они вызывают. В Мойрах важно было передать парадокс предопределённости и свободы воли, которые, являясь противоположностями, заключёнными в архетипе, могут быть сторонами одной медали. Кто соткал такую нить для Мойр?

Для меня мифология — это не собрание древних историй, а язык, который помогает говорить о человеческой психике. Мне интересно, как древние архетипы продолжают проявляться в современном опыте и как художественный образ способен стать символом, который рождает смысл в переживании зрителя.

На той выставке меня особенно впечатлила картина «Глубоко вверх» с   изображением голубя с четырьмя крыльями. Он воспринимается как символ трансформации и свободы. Можете рассказать подробнее о процессе создания этого образа? Что для вас лично он символизирует сейчас, спустя время?

Эта работа была посвящена выходу из творческого кризиса и началу манифестации странного искусства. Хотелось передать торжественность и свободу от стереотипов, прежде всего в своей голове. Для меня это работа о том, что настоящая трансформация начинается не с движения вперёд, а с погружения в собственную глубину. Сегодня я вижу в этом образе не столько свободу, сколько процесс индивидуации — момент, когда личность перестаёт соответствовать привычным формам и становится собой.

Продолжая разговор об образах, я заметила, что и в живописных работах, и в графических листах вы нередко обращаетесь к мотиву рыбы и кошки — они словно сквозные нити в вашем творчестве. Какую роль они играют в вашей личной мифологии? Есть ли у этих символов особый, глубинный смысл, прослеживающийся на разных этапах творческого пути? 

Это очень личные символы, да.  Кошки были со мной всю жизнь, это близкие и верные друзья. Я не представляю себе домашнее пространство без них. И конечно же, это маленькие пушистые музы, я восхищаюсь их спокойным любопытством и независимостью.  

В работах кошки обычно появляются как символ дома, очага, уюта. Это знак безопасности и опоры, позволяющий без страха исследовать даже самые дальние горизонты.

Рыб я рисую с самого раннего детства и к нынешнему времени символ приобрёл статус наблюдателя внутреннего пространства. Возможно, это мой художественный аватар :)) В психологии бессознательное часто сравнивают с океаном, это «тотально иная среда», по отношению к нашему осознаваемому опыту. Поэтому рыбы частые герои моих картин, как обитатели и свидетели внутренней психической жизни.

​​​​​​​Вы упомянули, что получили психологическое образование и имеете опыт ведения арт‑терапевтических групп. Как этот опыт повлиял на ваше собственное творчество? Стали ли ваши работы более рефлексивными, более направленными на исследование внутреннего мира после того, как вы начали глубже изучать психологию? 

Если говорить о психологии в целом, то да, конечно, мой подход построен на работе с состояниями. Можно заметить, что персонажи на картинах почти не выражают эмоций, потому что эмоция краткосрочна и изменчива. Мне же хотелось обратиться в те области вне времени, вне ситуаций, где нет динамики и движения, есть только символ, который несёт определённое состояние. Может быть противоречивое, потому что и внутренняя психологическая работа часто кажется пугающей, однако приносит ясность и спокойствие. 

Арт-терапия дала ключи для понимания некоторых картин и важные навыки для проведения работы с клиентами. В целом, арт-терапия — это удобный инструмент для исследования конкретных проблем, требующих решения, например, таких как границы или зависимости. То есть для меня эта методика имеет скорее прикладной характер. 

Переходя к новому этапу, вашему манифесту тёмной, интуитивной живописи: что послужило толчком к столь заметной смене стиля? Что заставило уйти от относительно светлых и гармоничных образов к более мрачным, готическим и хтоническим темам? Был ли какой‑то переломный момент или это был постепенный процесс?

Новый этап в моём творчестве возник довольно естественно — как попытка восстановить внутренний баланс. Сейчас я нахожусь в декрете, и первый год после рождения дочери с удовольствием создавала светлые, добрые портреты животных для детей и детских комнат. Мне хотелось наполнить пространство вокруг чем-то тёплым, сказочным и безопасным. А с наступлением весны во мне словно проснулись древние, архетипические силы — желание оказаться в лесу, бродить по полям, разжигать костры, чувствовать связь с природой и её первозданной энергией. Пока такая свобода для меня недоступна, поэтому эта потребность нашла выход в творчестве.

Так постепенно родился мой манифест тёмной, интуитивной графики. Здесь готическая эстетика и хтонические образы — не как символы мрака ради мрака, а как способ говорить о глубинных, инстинктивных сторонах человеческой природы. В этих работах тьма становится не противоположностью света, а пространством трансформации, где можно встретиться со своими страхами, внутренней силой и ощущением свободы.

Поэтому я не воспринимаю этот переход как резкий перелом. Скорее, это постепенное возвращение к той части себя, которая ждала возможности заговорить. 

В серии «Тихий Холм» вы исследуете связь человека с природным и инстинктивным началом через образы зверей, птиц и растений. Почему вы выбрали именно такой лаконичный, почти примитивистский язык для передачи таких сложных состояний, как одиночество и тревога? Как цвет и фактура помогают вам создавать нужную атмосферу?

Мне кажется, сложные состояния не требуют сложной формы. Наоборот, чем ближе образ к архетипу, тем сильнее он резонирует. Поэтому мои персонажи намеренно лаконичны — они существуют где-то между наскальной живописью и сновидением. Приглушённые цвета создают ощущение тишины, как будто это поблёкшее воспоминание, а шероховатая поверхность наполняет образ эмоцией, работы сделаны в довольно экспрессивной манере. Мне важно, чтобы атмосфера ощущалась раньше, чем возникнет желание её объяснить.

Серия «Химеры» выглядит своеобразным мостом между старым и новым этапами вашего творчества. В ранних работах это были яркие, сюрреалистичные существа — почти сказочные гибриды, полные внутренней свободы и фантазии. В новом этапе они обрели маски: светящиеся, ритуальные, закрытые, и это кардинально изменило их образ. Расскажите, как и почему произошла такая трансформация? Что появление маски добавило к изначальному образу химеры и какой новый смысл она придала теме двойственности, которая так важна для этой серии?

Химеры всегда были образом внутренней множественности человека — той части, где разные состояния, инстинкты и роли существуют одновременно. Маска появилась не как способ что-то спрятать, а как самостоятельный символ. Она не скрывает образ, а делает его загадочнее, оставляя часть существа за пределами видимого. Это словно приоткрытая дверь, через которую мы уже видим новый мир, но ещё не можем рассмотреть его целиком. Думаю, именно в этом новая двойственность серии, не между человеком и животным, а между тем, что мы показываем, и тем, что продолжает жить глубже любого образа.  

Я понимаю, что это очень сложный вопрос, ведь творчество редко поддаётся чёткому планированию. Тем не менее, как вы видите будущее развитие своего авторского стиля? Планируете ли углубляться в тёмную графику и готическую эстетику, или уже чувствуете зарождение каких‑то новых идей и образов, способных привести к очередному творческому перелому? Есть ли темы или техники, которые вы пока не использовали, но хотели бы попробовать в ближайшем будущем?

Сейчас меня действительно привлекает более сдержанная, почти аскетичная графика, но я не думаю, что это конечная точка. Сейчас я всё больше интересуюсь не самим образом, а пространством вокруг него — тишиной, пустотой, тем, что остаётся недосказанным.
Мне хотелось бы поработать с инсталляцией и объектами, где символ можно не только увидеть, но и физически пережить. Но и традиционные медиумы также останутся, планирую возвращаться к холстам, акрилу и масляной живописи.