Настя, привет! Мы познакомились с тобой, когда ты пришла ко мне с запросом на портфолио для поступления в вуз. И твой бэкграунд меня тогда очень заинтересовал. Ты — архитектор по первому образованию, а это мир чётких расчётов, норм и структуры. Как ты решилась совершить переход из мира, где всё должно стоять и быть функциональным, на поле современного искусства, где, наоборот, часто ставят под сомнение любую устойчивость?

Я как раз стремилась к неустойчивости, так как в мире норм мне приходится подгонять себя под эти рамки. Я хочу приносить пользу обществу, не только встраиваясь в систему, но иногда разрушая её. И это то, для чего мне нужно искусство. И как раз с одной стороны, это создаёт какой-то конфликт, а с другой стороны, в этом конфликте мне существовать интереснее, чем пытаться подгонять себя под чужие лекала. И это было нерациональное решение, оно до сих пор остаётся таким, но мне проще жить с ним, чем жить, зная, что всё зависит от того, насколько я подгоню себя под систему и буду играть по чужим правилам.

Этот переход наверняка требовал не только внутреннего решения, но и нового окружения. Ты училась в школе современного искусства «Цветник».  Что именно дала тебе эта среда? Было ли это в первую очередь про технические навыки, про возможность экспериментировать или, может, про формирование того самого художественного сообщества, в диалоге с которым появились твои ключевые темы?

Первое собеседование в «Цветник» длилось час, и так я поняла, что преподаватели заинтересованы в моём дальнейшем развитии и отбирают новых учеников, а не «набирают». Мне хотелось, чтобы там было больше действующих художников и меньше людей, которые внезапно решили поменять сферу.  Мы до сих пор созваниваемся с бывшими одногруппниками и обсуждаем наши проекты, что очень помогает быть ясным в высказывании и отточить его форму.  

Мой основной запрос на обучение был как раз в том, чтобы прекратить рисовать красивые картинки, которые не несут ключевого высказывания. Я боялась своих мыслей, боялась того, что хотела передать миру, и просто делала что-то на холстах, что не совсем отражало то, что меня по-настоящему волнует. В итоге это было ложным и по отношению к рынку, что чувствовалось в обратной связи, и было неискренним по отношению к себе самой.  Мне было важно выйти из собственного пузыря, где всё должно иметь какую-то функцию и где всё можно измерить. А также расширить знания об искусстве после 1900 года, так как в университете обучение на этом этапе заканчивается. В этом мне очень помог «Цветник»: я изучила последние течения в искусстве, философии и даже немного антропологии. Мне очень хотелось в этом разобраться и был необходим надёжный проводник, которому я могла бы полностью довериться. Именно «Цветник» превратился в такое пространство для меня.

​​​​​​​И, кстати, ты же во время учёбы в «Цветнике» часто принимала участие в студенческих выставках. Как тебе кажется, этот опыт раннего представления работ, возможно, ещё не до конца сформированных, повлиял на твою практику? Была ли это проверка на прочность для твоих идей или же важный момент обратной связи?

Мне эти выставки были нужны как проверка себя, потому что внутри мастерской можно сколько угодно быть смелой, а когда ты выходишь к людям, всё начинает шататься. На первой выставке я поняла, что умею делать работу, но не умею про неё говорить и чувствовала себя не в своей тарелке. Это было хорошее входное окно в профессиональное сообщество, но я в нём как будто стояла чуть в стороне и не могла до конца включиться. При этом именно на первой выставке у меня купил работу коллекционер, за которым я давно следила. И это был очень странный момент, потому что я, наверное, ожидала какого-то подтверждения и облегчения, но этого не произошло. Оказывается, продажа не решает внутренних конфликтов. Вместо облегчения появился интерес: почему внешнее совпадение не убирает внутреннее напряжение. Вторая выставка уже прошла иначе. Я начала разговаривать со зрителями, даже провела медиацию. И увидела, что уверенная коммуникация со зрителями — это навык, который прокачивается, а не моё неизменное качество характера. 

К слову, о твоём манифесте художника. Ты в нём говоришь об эмоциональном хаосе, самообмане и дуальности чувств. Что лично для тебя стало тем самым спусковым крючком, той точкой, где внутреннее напряжение потребовало перехода в визуальную, тактильную форму? Можно сказать, с чего начался твой художественный язык?

Я бы не сказала, что это была какая-то конкретная точка, это был постепенный сдвиг. Я всё время сталкивалась с одним и тем же механизмом. В какой-то момент я понимала, что всё это время надеялась на очередную «волшебную таблетку». Я с ней встречалась, разочаровывалась, потом привыкала к этой мысли, а через какое-то время снова натыкалась на новую и понимала это только в момент столкновения с реальностью. Это могло быть про работу, про отношения, про признание — не важно. Каждый раз кажется, что вот сейчас всё сложилось, но потом снова обнаруживается тот же самый механизм. Я долго жила внутри этого. Потом между мной и этим процессом появилось расстояние, и я начала видеть повтор. Меня заинтересовало то, как устроена эта иллюзия, и когда я абстрагировалась от боли, смогла начать её исследовать. С появлением дистанции стало понятно, что это уже можно перевести в форму, чтобы зафиксировать разрыв между ожиданием и тем, что есть на самом деле. 

Давай возьмем две твои работы. «RGB» — это переосмысление Босха через призму цифровых пикселей, переход от сложного образного ряда к чистому цвету. «Объект №4» (осьминог) — это, наоборот, почти биоморфная, пугающая конкретика механизма контроля. Что для тебя первичнее в исследовании — такой минималистичный жест, обнуляющий смыслы, или создание новой, почти мифологической формы, как, к примеру, твой осьминог?

Для меня здесь важна концентрация, доведение до предела и предельная прямолинейность. Когда убираешь лишнее, остаётся только суть. Если «Объект №4» показывает, как мы существуем в иллюзии власти над ситуацией, как выстраиваем сложные конструкции, чтобы почувствовать устойчивость, то «RGB» — наоборот про невозможность контроля. Там нет сложной формы, нет разрастающегося образа, есть только предел цвета, как основа. В «Объекте №4» форма разрастается, потому что человек склонен к искажённому восприятию действительности. Мы живём в субъективных представлениях о мире, постоянно достраиваем реальность, пытаемся её рационализировать и удержать. А «RGB» — это попытка обнулить именно этот мираж управляемости, не смысл вообще, а иллюзию того, что всё можно собрать в понятную конструкцию. Это два разных способа работать с одной и той же реальностью, с напряжением между желанием всё осмыслить и признанием, что контролировать в итоге ничего нельзя.

В твоей свежей серии работ «Без отдачи» ты говоришь об «невозможности говорить» и иронии как единственном оставшемся языке. Можно ли считать эти работы твоим визуальным криком или, наоборот, намеренным замалчиванием? Как ты находишь баланс между «острой реальностью» и её «детским» повторением, чтобы не скатиться в цинизм?

В серии «Без отдачи» я работаю с темами, о которых сложно говорить прямолинейно, поэтому это намеренное замалчивание. Мне ближе стратегия косвенности. В этом смысле мне интересно говорить о травматичных и сложных вещах через визуально простую, почти глянцевую форму. Когда сначала всё выглядит лёгким, даже декоративным, а потом возникает конфликт. Меня интересует это несоответствие. Мы как общество стараемся оградить себя и особенно детей от «тяжёлой» информации, регулируем контент, делаем вид, что чего-то не существует. Но при этом многие формы агрессии и насилия встроены в повседневность и воспринимаются как норма. Этот разрыв между видимой безопасностью и скрытым напряжением становится предметом работы. Детская форма помогает удерживать дистанцию, чтобы сохранить объективность настолько, насколько это возможно. 

Мне известно, что у тебя был очень необычный опыт — организация выставки в гараже с друзьями. Если не секрет, как родилась эта идея и что самое ценное, даже может быть абсурдное, вы вынесли из этого процесса? 

Выставка в гараже действительно началась как ответ на очередную «волшебную таблетку». В какой-то момент я поняла, что ждать приглашений можно бесконечно. И стало интересно: а если просто сделать самой? Это был как вызов себе, но результатом мы остались довольны. За пятьдней работы выставки к нам, в обычный гараж, пришло около 150 человек, большая часть пришла, конечно же, на вернисаж. Наибольшие трудности вызвали переговоры с председателем гаражного кооператива о предоставлении места под выставку. Изначально он поддержал идею, однако позже выяснилось, что воспринял наше предложение как шутку. Тем не менее, после повторного обсуждения его согласие было получено.  В один из дней экспозиции в соседнем бизнес-центре сработала пожарная тревога, и все сотрудники этого бизнес-центра, в дни, когда выставка не работала, пошли в гаражный кооператив, потому что накануне видели объявление. И в итоге в гаражный кооператив, который в лакомой части города ведёт себя очень скромно, пришла толпа каких-то людей. Председатель гаражного кооператива, конечно, очень напрягся и пришёл на следующий день нас отчитывать, что мы устроили какую-то предпринимательскую деятельность, и вообще нарушили все правила. Мы вместе прочитали устав вместе и убедились, что ничего не нарушаем. Но самое ценное было в том, что люди пришли не потому, что это Гараж с большой буквы, а потому что им хотелось встречи. Мы играли в лото, танцевали и говорили про искусство. 

У нас большие планы на этот гараж, планируем делать выставки, уже не только нашей группой, но и приглашать художников извне. 

И, конечно, планы на будущее. Куда движется твоё исследование? Чувствуешь ли ты, что темы изоляции, внутреннего цикла и самообмана исчерпываются, или, напротив, это бесконечная территория? Есть ли эмоция или состояние, к которому ты ещё только подбираешься и пока не решаешься поработать с ними?

Я не думаю, что эти темы исчерпываются. Самообман — это бесконечная территория, в которой мы постоянно живём. Просто каждый раз он принимает другую форму, в зависимости от того, что происходит вокруг. Ситуации разные, ожидания разные, миражи разные, но механизм один и тот же.

Мне всё чаще хочется выходить за рамки своего собственного масштаба и смотреть, как этот же механизм работает в социальных структурах, в коллективных ожиданиях, в том, как мы вместе создаём одни и те же иллюзии снова и снова. Я постепенно ухожу от чистой работы с эмоцией и двигаюсь к разговору о системах. Это требует большего исследования, но намного интереснее видеть, как личное становится частью общего.